«Моя первая встреча с Василием Кузьмичом Бочкаревым состоялась в 1993 году. Слегка обрисую эпоху. Это был позор, страх и мерзость запустения. Рухнула страна. Я работал заместителем главного редактора в пензенской редакции газеты «Комсомольская правда».

В 1993 году были выборы главы администрации Пензенской области. Я состоял в хороших отношениях и с Анатолием Федоровичем Ковлягиным (председатель Пензенского облисполкома в 1989-1991 годах, депутат Верховного Совета РСФСР – Российской Федерации в 1991-1993 годах. – прим. ред.), и с Александром Андреевичем Кондратьевым (глава администрации Пензенской области в 1991-1993 годах. – прим. ред.). На выборы тогда выдвигались Александр Андреевич Кондратьев, Анатолий Федорович Ковлягин и Василий Кузьмич Бочкарев. Бочкарева знали как начальника пензенского грузового автотранспортного предприятия №2. Он был уже тогда главой администрации Железнодорожного района города Пензы. Все знали, кто это такой, он был очень ярким.

Но для меня тогда все [тогдашние политики] были буквально на одно лицо, я не верил никому. Неверие еще в 1970-х годах среди таких ребят, как я, расцвело пышным цветом. На груди висит значок «Слава КПСС», а в голове – The Beatles, Led Zeppelin, импрессионисты, постмодернисты, Энди Уорхол…

Мои бабушка Ольга Васильевна Вербицкая и прабабушка Зинаида Константиновна Лощинская принадлежали к польскому дворянскому роду. И мне к 1990-м годам уже осточертели большевики, антибольшевики, коммунисты, антикоммунисты, западники, славянофилы, либералы…

Я был в одной реальности, а вышеперечисленные мной политики – в другой. И мне надо было взять интервью у Ковлягина и Бочкарева. Ковлягин – такой вальяжный, красноречивый, немного актерствующий товарищ, любил порассуждать. Потом я пошел к Бочкареву. И что я увидел? Человека хваткого, цепкого, себе на уме, играющего в открытость, но с крепким характерным стержнем внутри. Совершенно не похожего на Ковлягина.

Внезапно в конце беседы у нас зашел разговор о средствах массовой информации. И тут я пришел в состояние некоторого удивления, потому что вдруг визави мне сказал, что он не согласен с тем, что журналистику сейчас называют «средством массовой информации». Во-первых, «средство» – как стиральное. Во-вторых – «массовой»: это что-то безликое и жующее, жвачное. И «информации» – то есть предоставление коммуникативных услуг. При таком подходе к нашей профессии убивается личность.

И Бочкарев на эту тему долго говорил – что сейчас нужен поиск личности. Как это коррелировалось с тем, что буквально на моих глазах произошла зачистка редакции газеты «Пензенская правда» от старой гвардии, а потом – [редакции Пензенской областной студии] телевидения. Я понимал, что процесс идет сверху, нужно было расчистить поляну, убрать, как говорил мой дед, «истинных большевиков», то есть людей с жизненной позицией и хорошо обученных, владеющих словом, мыслителей и публицистов. Где взять других личностей? Это большой вопрос.

Я с изумлением выслушал монолог Василия Кузьмича, согласился и не согласился одновременно. Поиск личностей привел к тому, что мгновенно на зачищенных просторах вспыхнули десятки газет, интернет-порталов, блогов. В профессию пришли люди, которые вообще не проходили никакие школы – ни многотиражку (многотиражная газета – периодическое издание, выпускаемое производственными, научными или учебными коллективами. – прим. ред.), ни районку (газета, издаваемая в каком-либо районном центре. – прим. ред.), ни областную газету. Мордой по асфальту не возили. Некоторые работали в партийных архивах, а потом стали резко демократами, другие ничего не имели против марксизма-ленинизма, работали на кафедрах [научного коммунизма] и стали резко либералами. Прыгали, как карась на сковородке.

Так, на этой теплой ноте закончилось наше с Василием Бочкаревым первое общение. По-моему, материал так и не вышел, потому что Бочкарев снялся с выборов в пользу Ковлягина (8 апреля 1993 года – за три дня до голосования В.К. Бочкарев снял свою кандидатуру, призвав избирателей поддержать своего политического соратника А.Ф. Ковлягина; в итоге тот получил 71% голосов избирателей и был избран главой администрации Пензенской области. – прим. ред.).

Потом были выборы главы администрации Пензенской области в 1998 году. Я был не в Пензе – у меня были Объединенные Арабские Эмираты (в 1996-1998 годах Ф.Ю. Самарин возглавлял редакцию первого русскоязычного телевизионного канала и первого русскоязычного журнала «Мир» в ОАЭ. – прим. ред.), затем – Москва. Я работал руководителем Департамента по связям с общественностью и СМИ в Государственном комитете Российской Федерации по вопросам развития Севера у Павла Хаскельевича Зайдфудима (1948-2020 гг.; российский ученый и государственный деятель, кандидат философских наук, доктор биологических наук, профессор, первый заместитель председателя Госкомсевера РФ. – прим. ред.).
Когда я вернулся в Пензу [в том же 1998 году], у меня было небольшое интервью на телевидении с Бочкаревым. Потом как-то был звонок, встретились. Он позвал меня и стал расспрашивать, что я пишу, над чем работаю, как происходит этот процесс, что сейчас читаю. Я сказал, что дочитываю «Конец и вновь начало» Льва Гумилева. «А «Древнюю Русь и Великую степь» читал?» – «Конечно, книга есть». – «Дай почитать». – «Хорошо, принесу».

Через несколько дней принес ему книгу, и тут мы разговорились. Он завел речь о теории пассионарности и этногенеза Гумилева (советский и российский историк-этнолог и географ Л.Н. Гумилев (1912-1992) определял основное понятие своей теории так: «Пассионарность – это характерологическая доминанта, непреоборимое внутреннее стремление к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели. Заметим, что цель эта представляется пассионарной особи иногда ценнее даже собственной жизни, а тем более жизни и счастья современников и соплеменников». – прим. ред.). Начал Василий Кузьмич издалека: стал интересоваться древними тюрками как одним из примеров пассионарности этносов. Это когда люди одного языка, происхождения вдруг снимаются с места и отправляются куда-то, побеждают, покоряют, создают великие цивилизации. Гумилев говорил, что в силу определенного поведения ноосферы («сфера разума», сфера взаимодействия общества и природы, в границах которой разумная человеческая деятельность становится определяющим фактором развития. – прим. ред.) и биосферы (оболочка Земли, состав, структура и энергетика которой определяются совокупной деятельностью живых организмов. – прим. ред.) происходит некое изменение климатических условий, и на конкретной полосе этнос подвергается воздействию. Речь о состоянии, когда кого-то одного или целый народ с одним языком перестает устраивать окружающая среда вообще.

Бочкарева заинтересовала теория пассионарности, и он привел в пример огузов – это бывшие иранские племена, жившие в степях Средней Азии и Монголии, которые потом вошли в Западно-тюркский каганат (раннесредневековое тюркское государство (603-704), расположенное от Черного моря и Дона до восточных хребтов горной системы Тянь-Шаня и северо-восточной Индии. – прим. ред.). Потомками огузов некоторые ученые называют буртасов. Это дискуссионный этнос, так как они были народом бесписьменным. И разговор об этом, как позже оказалось, Василий Кузьмич завел неспроста.

Тогда мы говорили о том, как придать пассионарность пензенскому жителю. Василий Бочкарев сам был пассионарием – его явно не устраивала среда, в которой он жил, правила игры, в которых ему приходилось существовать, но ничего с этим поделать не мог. Его не устраивало, что деревня разрушена, что в селах грязь по колено, что все ломятся в город. Мы очень долго говорили об этом.

Уже потом я понял, что его стремление «заземлить» тему пассионарности вылилось в статью в литературном журнале «Сура» – «Буртасскому краю быть». Тут я охренел полностью. Притянули за уши буртасов, и пошел мем. И это при том, что по сей день продолжаются попытки историков определить, кто же все-таки буртасы, откуда они пришли на пензенскую землю и кем точно были. Еще идет дискуссия, продолжаются научные изыскания. Хотя превалирующая точка зрения уже высказана Геннадием Николаевичем Белорыбкиным (российский историк-археолог, доктор исторических наук, профессор, ректор Института регионального развития Пензенской области. – прим. ред.) – что это тюрки от огузского корня. Но еще идет научно-исследовательская работа, ведутся раскопки. Да, у нас действительно жили буртасы, было Буртасское княжество, но делать из этого непреложный факт, идеологический каркас, называть Пензенскую область «Буртасским краем»…

Впоследствии Василий Кузьмич со мной согласился – не в глаза мне это сказал, я понял это по поступкам.

Как-то раз Бочкарев позвонил мне: «Приходи, надо поговорить». Это было ни с того ни с сего. Прихожу, он и спрашивает: «Над чем работаешь? Что читаешь?» Говорю: «Сейчас ничего. Когда работаешь, читать нельзя, иначе копировать начнешь». – «А читал ли ты Германа Гессе? Почитай «Игру в бисер». Дает мне книгу. Я поблагодарил. Прочел.

Встреча. «Что думаешь?» Говорю: «Я понял». Он говорит: «Вот. Задача не в том, чтобы метать бисер. Игра в бисер – это нанизывание на ниточку по бисеринке знаний с пониманием, что эта бисеринка связана с другой этой самой ниткой». Следовательно, одним из средств придания пассионарности пензенскому жителю может быть взаимосвязь персонажей русской культуры, истории, науки, военного искусства, музыки и живописи с Пензенским краем.

Никогда Бочкарев меня не просил ни про себя написать, ни про кого-то другого. Он ко мне относился с уважением, а я к нему. Я понимал это бремя власти, бремя одиночества на Эльбрусе, на Джомолунгме. Когда опереться можно только на самого себя или на воздух, больше не на кого совершенно. Я могу кому-то пожаловаться, а ему же можно было только исповедоваться.

Я не входил в его ближний и дальний круг, политтехнологиями и пиаром никогда не занимался. Я был ему интересен по каким-то личным причинам. Может быть, он просто поверял на мне свои идейные и духовные наработки. Я потом понял, почему: он в это время работал над книгой «Этнополитические проблемы современной России: позиция руководителя региона» (книга была издана в 2001 году информационно-издательским центром Пензенского государственного университета. – прим. ред.). Здесь как раз рассматривался вопрос взаимодействия этносов, пассионарности, и ему было интересно поверить, в том числе и на мне, свои собственные идеи на этот счет.

Однажды ни с того ни с сего меня пригласили на работу в правительство Пензенской области, я тогда работал в «Комсомольской правде». Сказали, что губернатор ждет на работу каким-то главным специалистом. Отдаю документы, выделяют кабинет, вход со стороны ул. Кирова. Я иду к Елене Алексеевне Столяровой (в 1999-2000 годах – заместитель председателя правительства Пензенской области, в 2000-2006 годах – заместитель губернатора Пензенской области по социальной политике. – прим. ред.), спрашиваю, что делать. Она говорит: «Ты погоди пока». Неделя проходит, вторая, третья, месяц. Зарплата – полторы тысячи рублей. Это мне с женой и дочерью, со старушкой мамой? Написал заявление [об увольнении], ушел. Не знаю, какая была цель. Ничего не происходило, мне никаких заданий не давали.

После моего увольнения мы увиделись с Василием Бочкаревым уже где-то в 2007-2009 годах. Он тогда активно начал проявлять интерес к культуре Пензенского края, и меня пригласили работать в Пензенскую областную библиотеку им. М.Ю. Лермонтова на редакторскую должность. У Василия Кузьмича тогда была идея изучить опыт малых городов Татарстана, как там обустроено этнокультурное пространство. Могло бы и в Пензе что-то такое появиться. Туда была направлена делегация, прорабатывали этот вопрос.

Я перед собой видел увлеченного, несчастного мужика, который рвется к искусству, литературе, музыке, языкам, истории, не обладая фундаментальными, базовыми познаниями. Он этого очень желал. А жизнь, обстоятельства, игра, в которую он играл, сковывали его, и ничего он с этим поделать не мог. Тут – местные элиты, там – верховные элиты… Он был решительным, смелым, не боялся. И искал себе подобных. Нашел ли – не знаю. Вряд ли, наверное. Думаю, что нет.

Василий Кузьмич оставил после себя пример того, каким больше никогда не будет ни один последующий руководитель [Пензенской области]. Он принял Пензу в период раздрая, хамства, позора, бандитизма, жуткой наркомании. И он, как барон Мюнхгаузен, вытаскивал «и себя за косу, и лошадь за собой».

О том недуге, который его сразил, Василий Бочкарев ни словом не обмолвился. Один раз попросил меня за три месяца до своей кончины написать о нем «чего-нибудь, как сможешь». Я написал.

Историческую личность судят не только по ошибкам, которые она совершила, но и по тому, что она оставила по себе великого. Возрождение Троице-Сканова монастыря, Спасского кафедрального собора происходило при Бочкареве, Государственный Лермонтовский музей-заповедник «Тарханы» – при нем, импульс по изучению того, что можно сделать с дворянскими усадьбами, – его, международные фестивали «Маскерадъ», «Джаз Май» – при нем, филармония, киноконцертный зал «Пенза» – его. Даже планы по преображению центра города Пензы – эта затея возникла при нем, а воплощена была позже».